я знаю, что шипперы имеют свойство знать всякие интересные интересности про свои хэдканоны. Может, поделишься? А если кинешь фактов из канона, будет вообще замечательно!

По Иссерциалу Перитед был не только нехорошим человеком, но и извращенцем, каких мало. За неимением доступа к порносайтам он содержал изрядное количество наложников и наложниц, воплощавших в жизнь его фантазии. Причем, будучи в определенном смысле слабосильным, Перитед не столько участвовал, сколько созерцал. Когда в его руках оказался нанесший ему поражение враг, гайфский царь возбудился по самое не могу. Другой бы на его месте устроил бы манямбу или посадил пленника в подвал с крысами, но Перитед решил, что веселее всего Сервиллия помимо его воли развратить и приучить к гайфским забавам. Чтобы тело врага наслаждалось на глазах Перитеда и его придворных, а душа по этому поводу комплексовала. Кроме того, начинающий полнеть поганец пожелал довести пленника до превосходящего состояния.
Сказано – сделано. За дело под руководством нашего извращенца взялось шестнадцать специально отобранных наложников, среди которых был некий Арсак. Никакой не племянник, а молодой воин, приглянувшийся царю и вынужденный выполнять его прихоти. Означенный Арсак ненавидел Перитеда и к тому же влюбился в Сервиллия. Когда Перитед убрался на войну, с помощью бывших друзей-стражников (Иссерциал настаивает, что стражники убеждались всеми возможными методами) Арсак устроил побег.
Пара, оказавшись на воле, вела исключительно целомудренный образ жизни, хотя в пути Арсаку пришлось выдать раскормленного Сервиллия за свою беременную супругу. Они успешно добрались до войск Сфодрия и даже до него самого, но дальше возникла проблема. Голова Сервиллия оставалась ясной, он видел будущее сражение, как на ладони, но показаться в своем нынешнем виде не мог. Пришлось его шлем и плащ надеть Арсаку, который был в отличной физической форме, но со стратегией не дружил. Сервиллий же в темном плаще с капюшоном остался со Сфодрием на холме, наблюдая за битвой и рассылая приказы. К счастью, Перитед зарвался, попал во все расставленные ему ловушки и в итоге потерял голову.
Арсак продолжал разыгрывать роль Сервиллия, но не снимал шлема, якобы будучи обезображенным по приказу Перитеда. Сервиллий пытался привести себя в свой обычный вид, и это ему частично удалось (некоторые перемены были необратимы).
Через год на Осенний Излом было объявлено, что Сервиллий исцелен. Он вышел к воинам, все возрадовались, а Арсак решил в лучших традициях сделавшего свое дело мавра убраться домой. Что и сделал. Сервиллий в разгар пира в его честь об этом узнал, вскочил на коня… Сколько он лошадей загнал неведомо, но ему удалось догнать Арсака и сказать ему, что он ему… ээээ... небезразличен. После чего они отправились в Гайф, каковой Сфодрий задним числом им и презентовал.
Жили они долго и счастливо, но детей, естественно, у них не случилось. Для получения наследников пришлось организовать фиктивный брак Сервиллия и пойманной где-то в поле или в лесу девицы, объявленной сестрой Арсака. Сие объясняло, почему наследник был на одно лицо с лучшим другом. Короче, по Иссерциалу гайифские лидеры не только не имеют никакого отношения к божественной линии и предсказанию Четверых, но даже не царского рода и происходят от бывшего наложника и безродной крестьянки.

Этери отчаянно смущалась. Бедняжка не представляла, что ее гостья не одна, вот и забежала с обещанной акварелью… Как была – в домашнем платье, без вуали и даже без служанки! Она умоляет на нее не смотреть и сейчас же уходит… Не разгляди давеча Матильда пресловутый портрет, она б загородила беременную девочку собственной тушей, но алатка была дальнозорка, в женской душе гнездится сводня, и вообще…
– Мы сегодня по-домашнему, – лихо махнула опять успевшим опустеть бокалом принцесса, – а до этикета мне нет дела уже лет сорок. И что-то в вашей… Бакрии я этой дряни тоже не замечала.
Кагетка робко улыбнулась и тронула пальчиком те самые колокольчики, что «малевала». Валме, змеюка такая, тут же придвинул кресло. Последнее. Вернется епископ – сидеть ему на полу! Этери, однако, не села, а беспомощно оглянулась на хозяйку. Матильда не поняла, предоставляя лисоньку кавалерам и собственной хитрости.
– Вы не можете уйти, – выручил бедняжку виконт, – ведь нас теперь четверо, и нам остается лишь ждать, пока не вернется супруг ее высочества или не рассветет. Если же вы непреклонны, первым переступит порог мужчина. Признавайтесь, кому вы сильней желаете смерти?
– Уходя в ночи, первый из четырех делает шаг к Ней… Так говорят простолюдины. – Этери перевела аквамариновый взгляд с Матильды на Валме. Пощипывавшего виноград Алву лисонька не замечала, и это было взаимно. – Не думала, что знатные талигойцы подвержены тем же предрассудкам.
– В последнее время я стал суеверен, – развел руками виконт. – Видимо, горный воздух.
– Вы напоминаете мне одного человека, – кагетка слабо улыбнулась, – тоже очень веселого и откровенного… Он уехал в Олларию послом отца. Он все еще там?
– Доблестный Бурраз-ло-Ваухсар? – оживился веселый и откровенный. – Он слишком прекрасен, чтобы быть настоящим, но Олларию отважный казарон украсил, что да, то да.
– Оллария прекрасна и сама по себе, – тихо похвалила Этери, – по крайней мере так пишут. Дворец Франциска, Фабианова площадь, Драконий парк… Хотелось бы их увидеть. Когда-нибудь…
– Когда-нибудь, несомненно, – лениво согласился Алва, – но не раньше, чем в город вернутся цветочницы.
– Так вот почему закрыто Кольцо Эрнани! – Когда кэналлиец заговорил, Этери его «разглядела» и теперь смотрела прямо в глаза, которые пыталась рисовать. – Вы не хотите показывать разоренную Олларию чужим…
– Очень лестное для меня предположение, – поблагодарил Ворон. – Увы, причина моего решения не столь благостна. Виноград? Инжир?
– Немного вина. – Этери на удивление изящно для своего положения уселась и расправила пресловутое домашнее платье. Вышивка была неброской, но изумительной. Знаток оценит, а Ворон, похоже, был именно знатоком. – Говорить о непонятном лучше, когда разлито вино и горит огонь. Я знаю, вы ездили в святилище. Ведьма… Премудрая Гарра очень встревожена.
– Я тоже встревожен, – признался Алва и внезапно сделал Матильде большие глаза. – Как обращаться к присутствующим дамам, если обе они принцессы? Скажешь «ваше высочество», и возникнет путаница.
– Называйте меня по имени, – предложила кагетка. – Этери или, как говорят в Бакрии, Этера, я уже привыкла. Вы не хотите говорить о Гарре, отец молчал о бирисских жрецах… Я не могу этого помнить, но моя кормилица Мухр’ука рассказывает: отец уехал в горы простым лисом, как мы с братом, а вернулся белым.
– Седины облагораживают. – Валме взял показавший дно кувшин и без напоминаний направился к бочонку. – Баате они придадут величия и усугубят горечь его речей.
Дочь и сестра казара улыбнулась.
– Брат не рискнул бы пройти обряд, даже уцелей капище. Отец, тот всю жизнь занимался стариной. И чем больше узнавал, тем сильней не любил прошлое…
– А где оно было, это капище? – Заговаривая о важном, Альдо склонял голову к плечу. Ворон делал то же, слушая, – это можно было принять за издевку. Внук, надо думать, и принял…
– Робер, – поторопилась затоптать припоздавшую и бессильную злость Матильда, – то есть герцог Эпинэ, вернулся из Сагранны почти седым.
– Отца просили принять этого Эпинэ, – припомнила Этери, – настоятельно просили. Казар не мог отказать Церкви. Этот человек не принес Кагете удачи, как отец и боялся. Он попробовал обмануть судьбу, но у судьбы был слишком… синий взгляд.
– У смерти, Этери, – поправил Алва. – Судьба слепа, как покойные магнусы. Им не следовало дразнить… зверя.
– Они это уже поняли. – Этери пригубила вино. – Теперь это понимают и гайифцы, но отец заговорил о беде раньше. Когда заболел Эсперадор, последний, настоящий – не Юнний… Вы спросили про капища. То, откуда выходили седыми, лежит к северу от горы Бакра, раньше там молились яги. На весенний обряд туда собрались те «барсы», кто решил мстить. Талигу, бакранам, нам с братом… Они сказали, Сагранна услышала. Уцелевшие приползли к Баате, и брат их взял. В Багряной страже седы теперь не все.
– Твою кавалерию! – Матильда стукнула по столу, расплескав мансай. Теперь будет липнуть… – Чего эти кошки теперь не седеют, ведь за шкирку же взяло?!
– Гарра говорит, за «барсами» пришли мертвые яги. Теперь они не успокоятся, пока не заберут всех. – Этери смотрела только на Алву, и там было на что посмотреть. То-то внук ярился, как… петух на коршуна. Бедный! – Свекру не нравится, что Баата кормит бириссцев и тем гневит Сагранну.
– Красивый страх, но Баата обращается с седунами так, как следует. Бириссцы то же отребье, что и вольные шады. Все, на что они способны без чужой цели, – это грабеж. А все, на что они годны в диком виде даже с целью, – это бежать впереди приличной армии и ловить предназначенные ей ядра. Вряд ли Сагранну прогневит это .
– Мой отец говорил похоже, – вильнула хвостом Этери. – Багряная Стража была хороша и в бою, и вне боя, но сами по себе дети Барса никогда бы ничего подобного не создали и ничем бы не стали…
– Несомненно. Для этого нужен был Адгемар-ло-Вардшеваз из рода Хисранда-Ханда и казары до него, которым требовалось управляемое и равнодушное к делам кагетским войско. Бирисские разбойники подходили просто отлично…
– Ваши бергеры тоже жили разбоем. – Матильда развезла пальцем мансайскую лужу. Со злости за обруганного оптом шада. – Они что, тоже отребье?
– Обитая на Агмарене, они, вне всякого сомнения, таковым и являлись. Зима за спиной и оплеухи от тех, кого тогда еще агмы держали за корм, изрядно их очеловечили. Если до «барсов» дойдет, как просто охотнику стать дичью, они уцелеют, нет… В хрониках числится немало народов и стран, от которых остались одни названия. Вспомните Уэрту.
Матильда вспомнила и оценила. Талигойцы соображали и были забавными, даром что один бесил внука, а второй – сам по себе ядовитая скотина. Кажется, она брякнула это вслух, потому что Этери быстро заговорила о своей акварельке. А славно будет, если лисонька закрутит Ворона. Не сейчас, куда ей сейчас, через годик. Когда в Олларию вернутся цветочницы…
– Так как называются эти ваши цветочки?
– Гр… пдж… х’ру… ыс…
– А не по-кагетски, – не отставала Матильда, – можно?
– «Следы покинутой». У нас есть такая сказка. Жила девушка с синими глазами, ее встретил и полюбил великий царь. Он долго добивался любви синеглазой и добился; они были очень счастливы вместе. Потом царь вернулся в свое царство, на прощанье богато одарив подругу и велев ей найти новую любовь, только синеглазая не притронулась к дарам и не оставила мест, где каждый камень напоминал ей о счастье. Год за годом покинутая поднималась на скалы и смотрела, не возвращается ли возлюбленный. Вопреки его словам она ждала, но так и не дождалась. Множество мужчин пытались завладеть сердцем синеглазой, а в нем было место лишь для ее царя. В одну из весен покинутая исчезла, а там, где она ходила, выросли цветы, вобравшие в себя цвет ее глаз.
Сказка была глупей не придумаешь, таких в Черной Алати по десятку на каждой мельнице! Кто-то кого-то любил, кто-то кого-то бросил, кто-то из-за кого-то утопился, бросился в пропасть, превратился… Хорошо если в цветочки, Аполка вон… И все равно было ужасно жаль. Всех. Упырицу Аполку, синеглазую дуру, призабытую Мэллицу, тайком малюющую Ворона Этери, самого Ворона, а всего сильней – себя…
– Налей! – велела принцесса хитрющему виконту, чувствуя, что в носу начинает щипать. – Любовь, значит? Вечная? Гадость!
– Вот что значит незнание! – Оказавшийся рядом Алва без спроса поцеловал Матильде руку. – Поднести живой и прекрасной даме ошметки чужой беды… Удивительная бестактность с моей стороны! Ваше высочество, немедленно верните мне это сено, а что до его изображений…
– Почему бы не дополнить их барашком, – подхватил подлетевший с кувшином виконт, – или козочкой… словом, кем-нибудь травоядным? Получится аллегория конца мешающей жить любви… Да, кстати, что вы думаете о козьем сыре?
О козьем сыре не думал никто. Алва поднял бровь и сердцедробительно улыбнулся. Этери вздохнула и положила руку на живот. Матильда от души хлебнула, закашлялась и строго спросила:
– А что козий сыр? Он разный бывает.
– Я недавно попробовал бакранский, – уточнил Валме. – Очень достойно. Батюшке точно понравится, но вкус – это еще не все! Возьмем то же кэналлийское… «Слезы» и «Кровь» – это красиво, а чем сыр хуже? Если кормить козу «следами покинутой», сыр из ее молока можно назвать «Следом любви». Он будет иметь успех, ручаюсь!
– Тогда иди до конца, – предложил Алва, – и попроси ее высочество одолжить тебе туфельку. Под форму.
– Одолжу. Если назовешь «След мармалюцы»! – пообещала Матильда и расхохоталась, будто в Сакаци. Этери тоже не выдержала, как и переглянувшийся с ней Ворон. Единственным, кто как-то владел собой, был Валме, он и поднял руку, привлекая внимание к донесшемуся со двора шуму.
– Похоже, его преосвященство. Возможно, с добычей.
– Слышим, – давясь от смеха, подтвердил Алва. – Грядет епископ, как туча тучная, стремится он, как бык к водопою, козел к древу плодоносящему, выдра к форелевому потоку и… сударыня… чего бы еще… добавить?
– Как… ежан радости к ызаргу сдохшей любви, – выпалила Матильда и поняла, что окончательно набралась и ей теперь не встать. Забыла, что такое мансай, вот и… Ничего, выветрится тоже быстро, а жаль.

– Сегодня в самом деле вечер сходства. – Алва поднял алатский – в этой Хандаве весь хрусталь был алатским – бокал и взглянул сквозь него на свечу. – Темплтон напомнил моему другу нашего фельпского знакомца, мой друг напомнил вам посла вашего батюшки, а теперь вы, Этери, все сильнее напоминаете мне последнюю королеву Талига.
– У меня тоже светлые волосы, и я тоже жду второго сына, – все так же, будто извиняясь, произнесла кагетка.
– Вы дождетесь. – Алва взял отложенную гитару и провел по струнам.
– Не надо! – почти взмолилась Матильда и увидела, что ее не понимают. – Не надо алатского! Хватит с меня мансая… Вообще хватит!
– Не будет.
Не было. Четверо конных ехали чужими горами, а за ними кралась ночь. Падали в ладони звезды. Отправлялись в дальний путь к Агмарену облака и корабли. Кто-то ловил вдруг появившимися крыльями ветер, кто-то искал дорогу, кто-то хотел любви, а кто-то – вина… Багряной, прячущей песню горечи. Матильда тоже брала бокал. Иногда пила, иногда забывала.

<...>

– Я пойду. – Этери поднялась с последним аккордом. – Спасибо. Это было так… Я пойду.
– Я вас провожу. – Ворон небрежно отодвинул гитару. Да, в самом деле кровь – на светлом дереве видно четко, не ошибешься. – Позвольте вашу руку.


Она не стала отнекиваться, он – надевать перчатки. Странно все выходит, и оба они странные. Беременная кагетка и сумасшедший, за которого страшно. Ничего у него не выйдет, как не вышло у Адриана...

<...>

– Уже неважно, – вывернулся Марсель, знать не знавший, кого сейчас ловит Дженнифер. – Этот романс, капитан Гастаки, отныне принадлежит вам и вашему супругу. Если нужно, я могу его записать и потом сжечь.
– То, что горит, нам не достается. Только то, что стынет…
– Тогда я закопаю его в астрах. Бакра златорогий, сегодня в этой Хандаве хоть кто-нибудь спит?! Ваше высочество… Вы?
Алатка не ответила. Она была растрепана и в одном лишь нижнем платье, но это супругу Бонифация только молодило. На посторонившегося выходца высокочтимая дама даже не глянула, на Марселя тоже. Подступив вплотную к Алве, женщина прошипела:
– Вы не простились с Этери…

5

Ворон удивленно приподнял бровь. Никакой нечисти в его комнатах не было, если не считать Валме, но оглядываться на эту скотину Матильда не собиралась.
– Вы не простились с Этери! Вы остаетесь?
– Нет. И нет.
Говорить о кагетке Алва не собирался, только эти… паршивые адрианы с их тупостью сидели у Матильды в печенках! Они знают, как надо, они знают, как и кому лучше, они видят все и лучше всех. Тапоны самодовольные! Женщина торопливо разжала кулак, выпуская обезумевшую от потери неба звезду.
– Отдайте ей и убирайтесь к своему выходцу!
– Ваше высочество, когда я дарю женщине камни, я их выбираю сам. Эта ройя ваша, и она вам нравится.
– Моя?! Как же! Альдо ее спер где-то в Олларии…
Ворон быстро глянул на свою правую руку и непонятно чему усмехнулся:
– Эту ройю подарил Катарине Ариго я. Камень перешел к вам – отлично, пусть у вас и остается. Катарине он больше не нужен, мне – тем паче.
– Ну уж нет! – Внучек запустил лапу в шкатулку королевы и одарил бабку, вот ведь стыдоба… – Кардинальши краденое не носят, а девчонке в память о… сегодняшнем – в самый раз.
– Не буду спорить. Дочери Адгемара эта ройя пойдет во всех смыслах. Если вам неприятно держать ее при себе – подарите, а теперь прошу меня простить. Виконт вас проводит.
– Увы, не смогу. – Валме бережно положил на стол гитару и поднял с кресла адуанский мешок. – Это поручение не особое, следовательно, исполнять его я не обязан.
– Шутки кончились. – Алва голоса не повышал, но Матильда отчего-то отшагнула к порогу. – Забирай женщину и…
– Я не муж ей, – огрызнулся поганец, – а с выходцами мне можно – я узнавал… У меня Франческа замуж выходит, и вообще… моих чувств не оценили. Имею право!
– Это не его дорога, – вдруг глухо сказал пустой угол, – но он пройдет и не остынет. От нас – нет, только от вас или когда придет срок…
– Когда придет срок, – выбрал Валме. – Я не студень, чтоб меня кто-то остужал. Когда мы уходим?
– Сейчас. Капитан Гастаки, – окликнул пустоту Алва, – еще минуту. Ваше высочество, я понимаю, это невежливо, но вы ведь найдете дорогу?
– Я останусь до конца, – внезапно решила Матильда. – Я хочу видеть…
– Смотри́те. – Ворон подошел к столу и тронул гитарный гриф. – Рассвет уже скоро, он обещает быть красивым, не пропусти́те… И проследите, чтобы гитару вернули Дьегаррону, я за нее беспокоюсь.
– Хорошо. – Теперь улыбалась Матильда. Сжав кулаки, но улыбалась же! – Завтра я подарю ройю Этери. От вас…
– Не завтра, когда… Если удостоверитесь, что Леворукий меня все-таки получил, и постарайтесь, чтобы не было слез. Ни ее, ни тем более ваших…
– Рокэ!
– Вообще-то я намерен вернуться! Капитан Гастаки, позвольте вашу руку.