Святые Восемь цилиндров, да они ведь ищут его!.. Они прочёсывают Пустошь ради своего щенка! А он прямо тут, у них с бригадиром в руках — щенок дикобраза! И если он сейчас закричит, если хоть пикнет...

А Морсов слишком нервничал, слишком залился краской, шумно дышал открытым ртом. Ладонь Кайла сама собой прокралась — на опережение, перехватила ещё не зародившийся вскрик. Щенок дёрнулся, но из-под его ног выпорхнуло всего-то лёгкое шуршание — Кайл уже держал его на весу, уже стиснул в объятиях.

На шорох повернулся бригадир. В его взгляде не было страха, жалость одна. Так он смотрел на умирающих. И этой жалостью он проскользил и по нему, и по щенку, словно прощаясь.
Прощаясь с Морсовым, которого только и придушить по всем законам, кроме людских. Прощаясь с Кайлом, которого сожрут с Эйсом же вместе, если найдут. Найдут, если щенка не придушить. Эйс отвернулся.

Ладонь всё крепче прижималась к горящим детским щекам, всё плотнее перекрывала воздух, разворачивала напоследок к себе лицом. В спину не убью.
Пожалуйста, прости меня, уже не получается иначе. Прости, лишь так теперь и выживают. Прости, Морсов!..

И он вот-вот затрепыхается в конвульсиях, потом обмякнет, наконец, и всё закончится. Дикобразы уедут дальше искать щенка, ещё не зная, что не отыщут. Кайл с Эйсом выживут, никогда не вспоминая, какой ценой.

Морсов не трепыхался. Только смотрел на него своими огромными глазами. И была в них не жалость, не страх, а спокойная, тихая вера. Даже сейчас — Восемь цилиндров! — не боялся. Ему — Кайлу! — доверял.

Рискнуть. Тоже поверить. Совсем немного разжать пальцы. И Морсову хватило сделать судорожный вдох.
А выдохнул он уже Кайлу в шею. Уткнулся, горячо обвил руками, прильнул, как к своему. И опять то ночное, вчерашнее, невозможное.

Всё ещё страшно — сердце заходилось на запредельных оборотах. Больше не слышно — дикобразий говор заглушался кипящим кровотоком. Но Морсов так размеренно сопел на ухо, так утешающе похлопывал по спине.
Щенок не закричит. Не закричит.

Мелкий засранец, разом всё испортил. Мечта про Военгрегат уже не звучала круто, да и вообще на ум ничего не шло. Кайл насупился и подбирал едкий ответ.
А Морсов снова хмыкнул, суетно заворочался, устраиваясь поудобнее поспать. И примостил вдруг голову у Кайла на плече. Вот так — прямо и просто. Как никакие не враги.
Будто они с ним воины одного клана. Или не только, а ещё даже напарники. Нет, не напарники — ещё даже семья.

Кайл захлебнулся этим странным чувством: немыслимым в их ситуации доверием. Неожиданной близостью, невозможным родством. Так нежно, так пугающе и зыбко, что слёзы подступили, начали душить.
Он весь окаменел и впитывал, как пересохший, тепло так непосредственно прижавшегося тела, щекотное дыхание вскользь по ключицам; кажется, и ровный пульс. Всё это проникало, расходилось волнами, и Кайл боялся шелохнуться, чтобы не спугнуть.
Он сердился на себя — подумаешь, было б чем впечатлиться! Но ничего не мог поделать: так, сгорая, и сидел. Да ладно, ведь никто и не узнает — даже Эйс беспробудно храпит.
Завтра они обратно разбегутся по своим непримиримым племенам. Снова при встрече станут бодаться ржавыми шипами тачек и кидаться копьями с привязанной взрывчаткой. Потому что иначе никак, потому что все так сейчас выживают. А сегодня пусть уж.

И разрешив себе эту временную слабость, Кайл аккуратно приобнял щенка. Тот не отреагировал — видимо, вымотался и сразу заснул. Тогда тихонько тронул его волосы — всю дорогу было интересно, что оно такое.
В Цитадели всех велено брить налысо — и варбоев, и щенков. Чтобы не заводилось чего, да и вообще: единый вид бойцов Армады. А тут — волосы.
Как Кайл и предполагал, они оказались жёсткими, словно и впрямь пожухлая трава. Но руку из этого снопа вынимать всё равно не хотелось. Ну, пока. Вот посидит он так пару минут всего — и тогда конечно.