Разумеется, здесь было жарко - под высоко стоящим солнцем, над сверкающей водой. Не могло не быть. Даже утром на балконе, где они завтракали, было немногим прохладнее; Кёя вышел к завтраку не в костюме, в рубашке и светлых джинсах - чувствуя себя при этом почти проигравшим; еще вчера упрекал Каваллоне в том, что тот ходит нараспашку (гладкая медовая кожа между разошедшимися полами рубашки, невозможно смотреть, почти как на солнце), а сегодня сам повел себя не лучше.
- Вот это да, - Каваллоне отреагировал неестественно оживленно, даже булочку отложил. - Какое непривычное зрелище, Кёя!
- У нас мало времени, - никакой другой ответ на ум не пришел.
- Помню, помню, - Каваллоне поднял руки, словно сдавался; как же Кёя ненавидел этот его жест, больше, чем любой другой; таким беспомощным и растерянным становилось его лицо, так открыто он улыбался, как будто считал, что Кёе не наплевать на все эти его символические капитуляции, как будто чего-то ждал. Кёя поморщился и дернул кресло, отодвигая от стола - слишком резко, со скрипом и скрежетом. Ешь свою булочку, хотел сказать он, не промахнись мимо джема, не вылей на себя сливки, займись, наконец, чем-нибудь, Каваллоне, хватит пялиться.
- Кофе? - Каваллоне потянулся к кофейнику, задел сахарницу, не позволил ей перевернуться, другой рукой поймал покатившийся нож, чуть не сбил сливочник, но удержал коротким движением запястья - его легендарная неловкость за прошедшие годы превратилась в безупречную четкость, с которой он исправлял собственные ошибки раньше, чем они успевали случиться по-настоящему.
- Чай, - ответил Кёя. - Я сам налью.