До самого дома они шли молча. Он вел ее под руку, она куталась в его пиджак – каждый думал о своем.
Его скромное жилище встретило их запахом домашней пасты болоньезе. На звук открываемой двери из кухни выглянул Энтони и выжидательно замер, переводя вопросительный взгляд с одного на другого.
Она напряглась и проговорила вполголоса:
– За двоих двойная плата.
Он поморщился, крепче ухватил ее повыше локтя и потянул вбок:
– Это мой друг, и он ночует на кухне. Побудь здесь, я сейчас.
Он втолкнул ее в единственную комнату и скрылся за дверью. Отсутствовал не дольше минуты, но она успела оценить и скудность обстановки, и аккуратно заправленную постель, слишком узкую для двоих.
Вернувшись, он вдруг оробел. Его затея вновь показалась ему постыдной, извращенной. Хуже того – бессмысленной. Он стоял, подпирая спиной закрытую дверь, смотрел на эту женщину, в облике которой ничто не трогало и не волновало его, и почти было решился отказаться, отпустить ее, но она, должно быть, почувствовав его настроение, приблизилась, игриво покачивая бедрами, крепко обняла и положила голову ему на плечо. Он обнял ее в ответ: она оказалась маленькой и хрупкой, утопающей в его объятии, и это показалось ему правильным. Тепло ее тела и запах, источаемый волосами, щекотавшими щеку, вновь всколыхнули тот первый порыв, и он решился: отвел к кровати, усадил и сел рядом сам.
– Есть у тебя дети? – спросил он.
– Что? Нет! – ее глаза округлились.
– Младшие братья, сестры? Маленькие племянники? – продолжал допытываться он. – Подрабатывала няней в старшей школе?..
Он вздохнул и, бросив тянуть, рассказал, чего ждет от нее.
– …После выйдешь отсюда, и мой друг отдаст тебе твои деньги.
– Как скажешь, красавчик, – проворковала она томно, и он с отчаянием осознал, что она не понимает. Что его просьба для нее – всего лишь изощренная эротическая фантазия, разновидность сексуальной игры.
Забывшись, он снова ухватил ее за руку и стал сбивчиво объяснять, с самого начала, от первых детских воспоминаний, от Глории и других приемных родителей до жизни в приюте. Он словно пытался вместить в тесные слова всю свою жизнь, свою память о самом главном, за исключением, может быть, отца. Он говорил, пока не заметил, как она промокает слезы – осторожно ловя их в уголках глаз, чтобы не потекла тушь и не размазалась косметика, густо покрывающая веки.
Он оборвал себя на полуслове. Встал, разделся, аккуратно сложив одежду, и лег в постель.
Она подоткнула ему одеяло и присела с краю, так что он почувствовал спиной теплое прикосновение ее бедра. Когда она склонилась над ним, он закрыл глаза и вновь вдохнул запах, исходящий от нее.
Преодолевая неловкость, она тихо запела колыбельную – одну из тех, которые слышала в детстве над собой, а когда песня закончилась, ей почудилось, что он плачет, и она торопливо завела следующую и дальше старалась не останавливаться, извлекая из своей памяти одну за другой детские песенки, стишки и короткие сказки. Она долго гладила его по голове, по плечам и спине и остановилась, лишь когда поняла, что он спит, глубоко и ровно дыша. Тогда она поцеловала его в висок, поправила одеяло и тихо вышла из комнаты.
Его молчаливый приятель (а может, он попросту немой?), чье лицо украшал кривой бандитский шрам через правую щеку, передал ей аккуратную стопку мелких купюр и проводил к выходу. На пороге она задержалась и, тронув его за рукав, попросила:
– Береги его.
Он коротко кивнул, и она ушла, исчезла, растворилась в предрассветных сумерках, оставив по себе лишь сладкий запах «Shalimar».

До самого дома они шли молча. Он вел ее под руку, она куталась в его пиджак – каждый думал о своем.
Его скромное жилище встретило их запахом домашней пасты болоньезе. На звук открываемой двери *скачок фокала к Энтони* из кухни выглянул Энтони и выжидательно замер, переводя вопросительный взгляд с одного на другого.
Она напряглась и проговорила вполголоса:
– За двоих двойная плата.
Он поморщился, крепче ухватил ее повыше локтя и потянул вбок:
– Это мой друг, и он ночует на кухне. Побудь здесь, я сейчас.
Он втолкнул ее в единственную комнату и скрылся за дверью. Отсутствовал не дольше минуты, но она успела оценить *скачок фокала к ней* и скудность обстановки, и аккуратно заправленную постель, слишком узкую для двоих.
Вернувшись, он вдруг оробел. Его затея вновь показалась ему постыдной, извращенной. Хуже того – бессмысленной. Он стоял, подпирая спиной закрытую дверь, смотрел на эту женщину, в облике которой ничто не трогало и не волновало его, и почти было решился отказаться, отпустить ее, но она, должно быть, почувствовав его настроение, приблизилась, игриво покачивая бедрами, крепко обняла и положила голову ему на плечо. Он обнял ее в ответ: она оказалась маленькой и хрупкой, утопающей в его объятии, и это показалось ему правильным. Тепло ее тела и запах, источаемый волосами, щекотавшими щеку, вновь всколыхнули тот первый порыв, и он решился: отвел к кровати, усадил и сел рядом сам.
– Есть у тебя дети? – спросил он.
– Что? Нет! – ее глаза округлились.
– Младшие братья, сестры? Маленькие племянники? – продолжал допытываться он. – Подрабатывала няней в старшей школе?..
Он вздохнул и, бросив тянуть, рассказал, чего ждет от нее.
– …После выйдешь отсюда, и мой друг отдаст тебе твои деньги.
– Как скажешь, красавчик, – проворковала она томно, и он с отчаянием осознал, что она не понимает. Что его просьба для нее – всего лишь изощренная эротическая фантазия, разновидность сексуальной игры.
Забывшись, он снова ухватил ее за руку и стал сбивчиво объяснять, с самого начала, от первых детских воспоминаний, от Глории и других приемных родителей до жизни в приюте. Он словно пытался вместить в тесные слова всю свою жизнь, свою память о самом главном, за исключением, может быть, отца. Он говорил, пока не заметил, как она промокает слезы – осторожно ловя их в уголках глаз, чтобы не потекла тушь и не размазалась косметика *сомнительно, это скорее ее точка зрения*, густо покрывающая веки.
Он оборвал себя на полуслове. Встал, разделся, аккуратно сложив одежду, и лег в постель.
Она подоткнула ему одеяло и присела с краю, так что он почувствовал спиной теплое прикосновение ее бедра. Когда она склонилась над ним, он закрыл глаза и вновь вдохнул запах, исходящий от нее.
Преодолевая неловкость, она тихо запела колыбельную – одну из тех, которые слышала в детстве над собой, а когда песня закончилась, ей почудилось, что он плачет, и она торопливо завела следующую и дальше старалась не останавливаться, извлекая из своей памяти одну за другой детские песенки, стишки и короткие сказки. Она долго гладила его по голове, по плечам и спине и остановилась, лишь когда поняла, что он спит, глубоко и ровно дыша. Тогда она поцеловала его в висок, поправила одеяло и тихо вышла из комнаты.
Его молчаливый приятель (а может, он попросту немой?), чье лицо украшал кривой бандитский шрам через правую щеку, передал ей аккуратную стопку мелких купюр и проводил к выходу. На пороге она задержалась и, тронув его за рукав, попросила:
– Береги его.
Он коротко кивнул, и она ушла, исчезла, растворилась в предрассветных сумерках, оставив по себе лишь сладкий запах «Shalimar» *опять глюк, это pov Энтони*.

Спасибо, дорогой, доброе слово - оно и кошке приятно, не то что автору)
Тем более, мне казалось, что текст сугубо внутрифандомный и мимокрокодила не заинтересует) Он всё-таки сильно завязан на личную историю персонажа (запах "Шалимар" - то немногое, что он помнит о матери, которая была убита, когда ему было что-то около четырёх лет).
Если вдруг интересно, можно сначала зачесть здесь.
Он у меня всё равно анонимно выложен)