Стараясь не глазеть по сторонам, Мэри шла прямо по коридору, вдоль стен которого стояли такие же прозрачные клетки. Стук ее каблуков эхом разносился по коридору, и, едва заслышав его, неясные тени тут же заметались в стекляных коробах загнанными зверями, забивались в угол, прожигая Мэри взглядом. Не удержавшись, она посмотрела на одну заключенную, худую, изможденного вида женщину с ярко-рыжими волосами. И внутренне содрогнулась от вида пустого, безжизненного взгляда.
С каждым шагом, приближавшим ее к Джеймсу Смиту, становилось холоднее. Если бы она закрыла глаза, то запросто могла сказать, что от конца почти бесконечного, как казалось ей, коридора исходит мертвенный холод, который оседает на полу серебристой изморозью, а на коже - невесомыми колючими снежинками.

Мысли прыснули в разные стороны, как вспугнутые куропатки, и поймать их не удавалось. Париж я знала не очень хорошо, можно сказать, он для меня складывался из кусочков. Площадь Республики, Сан-Лазар, Шатле вместе с Лувром, остров Сите, Большие Бульвары - каждое само по себе. Ну, еще Шарль де Голль и Трокадеро. Как раз к Шарлю де Голлю, то есть к площади Звезды, мне требовалось проехать, в том районе для меня была заказана гостиница.
Я понимала - мне надо пробиться через весь Париж, лучше всего это сделать вдоль Сены. Эх, жаль расставаться с беззаботной автострадой! Добравшись до нужной стороны, я поехала, как и собиралась, вдоль реки, вот только не знала, какую из полос выбрать. И разумеется, ошиблась, забыв о том, что правая вышвырнет меня на мост. Надо было ехать по средней.
Разумеется, меня немедленно выбросило на мост де Берси, и я оказалась не там, где надо. Большого труда стоило вернуться в исходное положение, а поскольку с головами у меня явно ум зашел за разум, я опять поехала по правой полосе, меня опять вышвырнуло на мост, на сей раз де Сюлли, и оттуда вернуться в исходное положение не было уже никакой возможности.
Мной овладело полнейшее отчаяние, я не имела понятия, куда меня забросила судьба, и решила: поеду куда глаза глядят, пока не наткнусь на что-нибудь знакомое. Ну и действительно, в конце кондов как-то оказалась на площади Республики. Ага, теперь я по крайней мере знаю, какого мне направления придерживаться. И двинулась по азимуту. Все было бы хорошо, если бы не улицы с односторонним движением.

- Кушайте, Павел Тереньтевич, кушайте. Вот, пальчики дамские – очень вкусно. Свеженькие.
- Спасибо, Агафья Дмитриевна, я не голодный.
- Вижу я, какой не голодный. Вон, щеки все ввалились. Как Марфушенька-то слегка, так Вас никто и не балует. Кушайте, голубчик, кушайте, мне не жалко.
Павел Тереньтевич, молодой коллежский секретарь, смущенно утянул с конфетницы один пальчик.
- Вкусно, - признал он. – Хрустит так приятно.
Агафья Дмитриевна расплылась в широкой улыбке.
- Вот и славно, голубчик, вот и славно. Вы хоть расскажите, как у Вас дела. А то я в своих казематах заперлась, как затворница в скиту, и носу не кажу. Что нового в мире, Павел Терентьевич?
Павел Тереньтевич пожал плечами и утянул с конфетницы еще один пальчик.
- Да как Вам сказать, Агафья Дмитриевна… Все по-старому. Декабристов вот только расстреляли.
- Сколько молодой крови зря пролито! – всплеснула руками Агафья Дмитриевна и грустно налила себя чаю.
Была она уже немолода, похоронить успела двух мужей, а несколько лет назад взяла под опеку Павлушу – впоследствии ставшего мужем ее двоюродной племянницы Марфы Калугиной. Сама Марфуша уже пятый год лежала, в себя не приходя, и врачи лишь разводили руками. Павел страдал тихонечко, но жену никуда не пристраивал: Марфа лежала дома, при ней постоянно была сиделка, а три раза в неделю приходил земской доктор.
Само собой, жалования коллежского секретаря на такие хлопоты не хватало, поэтому основные расходы Агафья Дмитриевна любезно взяла на себя, в обмен затребовав, чтобы Павел (которого она упрямо звала по имени-отчеству) каждые три дня заходил к ней в гости и рассказывал о состоянии Марфушки.
- Как бедняжка-то наша? Все по-старому?
Павел Тереньтевич вздохнул тяжело и стянул еще один пальчик.
- По-старому, - грустно произнес он и откусил с хрустом. – Ох, Марфуша, что же я у тебя кровушки столько выпил… Если б только знать…
- Ну, ну, Павел Тереньтевич, полно Вам, будет, - Агафья Дмитриевна похлопала его по руке. Круглое лицо ее в белой кружевной пене чепчика было торжественно и грустно. – Все образуется. Егор Михайлович – знатный доктор, он и безнадежных на ноги ставил.
Павел грустно кивнул и хлебнул чаю. В саду послышался детский смех, и между деревьев мелькнула троица ребятишек – лет семи, не больше.
- Что же это Вы, Агафья Дмитриевна, - недоуменно спросил Павел, - детишек позвали?
- Это Гаврила привел! – Круглое тело женщины заколыхалось от добродушного смеха. – Знает, что я тут с тоски пухну, решил развлечь. Он у меня умница такой.
Павел умолк и тихонько допил чай. Агафья Дмитриевна с шумом выхлебала свою чашку и, отставив ее в сторону, похлопала его по руке.
- Ну, милок, пора и подкрепиться.
Павел встал и подал ей руку. Женщина поднялась, тяжело на него опершись, и повела его вглубь сада, где слышался детский смех.
- Где же Вы дамские пальчики такие берете, Агафья Дмитриевна? – поинтересовался Павлуша.
- Да в Смольном.
- В Смольном? Дорого…
- Зато лучшие пальчики в Петербурге. Девочек там работать не заставляют, а если поискать, можно даже с неисколотыми пальчиками найти.
Из-за груши выскочил растрепанный мальчуган и врезался в объемные юбки Агафьи Дмитриевны. Та захохотала визгливо и потрепала ребенка по волосам.
- Экий ты шустрый! Как тебя звать?
- Тихон! – сообщил мальчишка и улыбнулся, показывая дырку в зубах. – Тетя, тетя, тут хорошо. Можно, мы останемся?
- Да хоть насовсем оставайтесь, - ответила Агафья Дмитриевна и взяла мальчика за руку. – Пойдем, пойдем, голубчик. Погуляешь с тетей.
Павел шел рядом и не спускал глаз с разрумянившегося ребенка. Маленький – но такие и самые лакомые. Мальчишка щебетал о чем-то своем, Агафья Дмитриевна хохотала над его рассказами, а они все шли и шли вглубь знаменитого, огромного сада, туда, где криков никто не услышит.
Два упыря, старуха и юноша, вели за собой семилетнего беспризорника. Было пять часов вечера – самое время отужинать.

— Ты придурок, Кейн, — лениво бросил Джордан и скатился с постели. Ловко втиснулся в узкие драные на заднице и коленях джинсы. Белье он не признавал, как и носки. Двумя пальцами, придержал торчащий, достигший пика, член, аккуратно заправляя его под пояс, скривил недовольную гримаску. Мелкие волоски на загорелом теле Джордна стояли дыбом, он нервно покусывал губы, поверхностно и часто дыша. Любой бы понял, насколько мальчишке хочется подрочить или сунуть член в рот безмолвно стоящему у окна Кейну. Но он брезгливо хмыкнул, отвернулся и подпрыгнул на месте застегивая молнию, — Придурок,— повторил он, смакуя, завязал длинные белокурые волосы в хвост, — Меня достали твои интеллигентные выеживания. Трахай себя сам или ищи другого идиота.
На ходу сдернул перекинутую через спинку кресла рубашку и неровной походкой пошагал к выходу.
— Ах, да!
Под ноги Кейну, глухо звякнув, упала связка ключей от любовно обустроенного гнездышка.
Дверь хлопнула, Кейн наклонился, поднял ключи и опустил их в карман пиджака.
Очередной «сладкий мальчик» испарился в тумане. Какие проблемы? Да, никаких. На побережье, в этих уютных небольших городках найти любовника на раз, на ночь или на неделю проще простого. Молодые, симпатичные, накачанные с белозубыми улыбками, длинноволосые и коротко стриженые, блондины и брюнеты, рыжие — выбирай на любой вкус, водились бы денежки в кармане.
Развалившись в кресле, Кейн поелозил на сиденье, переложил налившийся член из левой штанины в правую. Все же мальчишка поступил отвратительно. Ему было проплачено до вечера, а он взял и сбежал. Раззадорил гаденыш, теперь придется справлять самому.

так это три раза повтореное слово "коридор". Бог с ним в последней фразе, пусть будет. Но два раза подряд да еще в одном и том же падеже - "Мэри шла прямо по коридору... Стук ее каблуков эхом разносился по коридору" - анон, уважь, подбери синоним!